[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм - Александр Лиманский

продолжил он. — Чистый праймий, уже концентрированный, без примесей. Такого нигде больше на планете нет. Обычно его добывают тоннами руды ради граммов чистого продукта. А там… Там его можно грузить лопатами, Кучер. Лопатами! Экспертная оценка, которую мне показали, говорила о запасах, при которых «Пятёрка» окупает себя за неделю, а за месяц генерирует прибыль, сравнимую с годовым бюджетом всего терра-праймовского контингента. Это не миллионы. Миллиарды.

Глаза Гризли заблестели, и даже сквозь боль, обезвоживание и ботинок на груди в них мелькнул отсвет того, что двигало им всегда. Жадность.

Люди вроде Гризли не меняются, даже когда лежат связанные на полу с раздробленными пальцами. Они просто начинают считать новые варианты.

— «Семья» наняла Пастыря, чтобы зачистить базу от лишних глаз, — продолжил он. — Убрать персонал, заблокировать связь, установить периметр. Его тварями. Живой забор из мутантов и прикормленных апексов, через который не пройдёт ни разведгруппа, ни дрон, ни хрен лысый. А пока он держит, «Семья» вывозит праймий. Тихо, через свои каналы, мимо «РосКосмоНедра». Когда закончат, Пастырь уйдёт, «Пятёрку» «обнаружат», спишут всё на нападение дикой фауны, и никто никогда не узнает, что там в недрах была жила, которая могла изменить расклад сил на всей планете.

Я слушал. Ботинок давил ровно, без изменения нагрузки. Лицо моё ничего не выражало. Внутри «Трактора» сидел человек, который считал.

Сашка. Живой или мёртвый, но на «Пятёрке». За периметром из мутантов, управляемых одним мозгом. За глушилками, через которые не проходит сигнал. За стеной когтей и кислоты, которая убила всех, кого посылали на разведку.

Пройти в лоб нельзя. Гриша это сказал прямо. Штаб на «Единице» это подтвердил приказом «сдать и замять». Обычные «Спринты» против Пастыря равнялись нулю.

— Там военные глушилки, — сказал я. — Дроны падают. Фауна под контролем. Как туда пройти?

Гризли посмотрел на меня. Долго, оценивающе, с расчётом торговца, который прикидывает, сколько ещё можно выжать из покупателя, прежде чем тот уйдёт. Потом расчёт погас, сменившись пониманием, что торговаться не с чем.

У него была информация. У меня был ботинок на его груди и группа за спиной, в которой одна женщина уже продемонстрировала готовность решать вопросы бронебойным калибром.

— В лоб нельзя, — подтвердил он. — Глушилки работают секторами. Перекрывают основные подходы, дороги, просеки, воздушные коридоры. Но между секторами есть слепые зоны. Узкие, кривые, через такую дрянь, куда нормальный человек по доброй воле не полезет. Старые контрабандистские тропы, которые мусорщики прокладывали ещё до того, как «Пятёрку» накрыли. По ним можно обойти глушилки и выйти к базе с мёртвой стороны, откуда Пастырь не ждёт.

— Ты их знаешь?

— Я нет. Но знаю человека, который их прокладывал. Профессиональный контрабандист, лучший проводник в красном секторе. Он ходил через эти тропы десятки раз, знает каждый метр.

Я надавил ботинком. Чуть. На полкилограмма. Грудная пластина штурмового аватара скрипнула, и Гризли охнул, дёрнулся, попытался извернуться и не смог.

— Имя, — слово вышло коротким. Как щелчок предохранителя.

Гризли прохрипел:

— Васька. Позывной — Кот. Мусорщик. Вольный старатель с серым порталом.

Он закашлялся, сплюнул на пол тёмную слюну и продолжил, торопясь, будто боялся, что я надавлю ещё:

— Он сидит прямо здесь. На «Четвёрке». На губе. Твой капитан-особист закрыл его за то, что утаил хабар при досмотре. Мелочь, горсть микросхем, ерунда. Но капитану нужен был повод, и Кот подвернулся.

Я убрал ботинок с его груди. Гризли судорожно вдохнул, закашлялся, и кашель перешёл в хрип, мокрый, захлёбывающийся. Потом дыхание выровнялось, и он лежал на рифлёном полу, глядя в потолок отсека мутными, слезящимися глазами.

Я повернулся к Грише. Майор стоял у кормового люка, скрестив руки на груди, и слушал весь допрос молча, с выражением человека, который пытается решить уравнение с пятью неизвестными и ни один ответ ему не нравится.

— Кот на губе, — сказал я. — Мне нужен этот человек, Гриша.

Фид слышал всё.

Он стоял в полутора метрах от кормового люка, и по тому, как менялось его лицо в процессе допроса, я мог отслеживать каждую порцию информации, которая доходила до его мозга. Жила чистого праймия, стоимость в миллиарды, зачистка базы, Пастырь.

Лицо Фида каменело послойно, как застывает цемент. Сначала ушла мимика со лба, потом замерли скулы, потом губы сжались в линию, тонкую и белую, как шрам от бритвы. К моменту, когда Гризли назвал имя Кота, лицо разведчика превратилось в маску, за которой двигались только глаза, быстрые, расчётливые, переходящие с Гризли на меня и обратно.

Потом Фид перехватил автомат. Одно движение, короткое, экономное: правая рука сдвинулась по цевью вперёд, левая легла на рукоятку, большой палец нашёл предохранитель.

Щелчок. В замкнутом пространстве десантного отсека он прозвучал как приговор, напечатанный на машинке. Одно слово. Смерть.

Фид шагнул к Гризли:

— Он всё сказал. Теперь в расход.

Голос ровный. Деловой. Без злости, без ненависти, без удовольствия. Голос профессионала, который собирается выполнить работу, потому что работа требует выполнения.

Я выставил левую руку.

Ладонь «Трактора» легла Фиду на грудь, и гидравлика инженерного аватара остановила разведчика мягко, но неотвратимо, как бетонная стена останавливает мяч.

Фид упёрся в мою руку и замер. Мускулы его лёгкого «Спринта» напряглись под курткой, пытаясь продавить блок, и я почувствовал, как вибрируют его сервоприводы от усилия. Бесполезно. «Трактор» весил втрое больше и был рассчитан на то, чтобы удерживать обрушающиеся перекрытия. Один разведчик с автоматом в этой весовой категории не играл.

— Я дал слово, — сказал я. — Жизнь за информацию.

Фид посмотрел на меня. Глаза острые, колючие, с тем прищуром, который бывает у людей, когда они не согласны, но ещё не решили, стоит ли спорить.

— Я сапёр, Фид. Не палач. Мы не будем марать об него руки, — добавил я.

Секунду мы стояли так, моя ладонь на его груди, его палец у спусковой скобы, Гризли на полу между нами.

Потом Фид выдохнул. Коротко, резко, через нос. Убрал палец со скобы. Поставил автомат на предохранитель. Щелчок.

Я убрал руку.

Повернулся к кормовому люку. Гриша Епифанов стоял у аппарели, скрестив руки на груди, и наблюдал за сценой с выражением человека, который оценивает спектакль. Не плохой, не хороший. Просто фиксирует, кто чего стоит.

— Гриша, — сказал я. — Твой капитан-особист продался «Семье». Из-за него и таких, как он, гибнут наши парни. У тебя крот в собственном штабе, и ты это знаешь.

Я кивнул на Гризли, который лежал на полу и старался не дышать:

— Забирай этот кусок дерьма. Он знает схемы, каналы сбыта, имена кротов «Семьи» на твоей базе. Выжми его досуха и вычисти свою контору. Считай это